Книги в седельной сумке

davВесь вчерашний и половину 
сегодняшнего дня я думала, 
о чем будет вещать в этот 
раз моя лингва-франка. Ду-
мать получалось плохо: вче-
ра после экскурсионного дня
повалилась на кровать в 8 
(о ужас!) вечера и проспала
до утра. Майские праздники 
в жизни гида – это даже не 
трудовые будни, это аврал 
в стиле «все для фронта,
все для победы». 

Весь вчерашний и половину сегодняшнего дня я думала, о чем будет вещать в этот раз моя лингва-франка. Думать получалось плохо: вчера после экскурсионного дня повалилась на кровать в 8 (о ужас!) вечера и проспала до утра. Майские праздники в жизни гида – это даже не трудовые будни, это аврал в стиле «все для фронта, все для победы».

И вот сама не знаю как, но уже после обеда и кофейной прогулки (нет ничего привычнее для итальянца, чем прошвырнуться после плотного обеда до кофейни, даже если он запросто может сварить себе кофе дома – так и проветришься, и на людей поглазеешь, и вроде как поможешь желудку справиться с ударным чревоугодием) в голове наконец созрела тема: поэзия! Потому что именно она оказывается лучшим средством от стресса в эти непростые будни :).

С самого детства я привыкла к тому, что жизнь не может проходить только в прозе. Когда я забывала навести порядок на письменном столе, папа оставлял мне стихотворные записки, начинавшиеся, например, так: «Здесь Пушкин был с подругой Музой…». Пушкин из стихотворения мыл сначала посуду, а потом выполнял и другие домашние обязанности :), но приводить в порядок стол он меня, кстати, так и не научил. По-моему, музы не приходят туда, где слишком прибрано :).

Первое «стихотворение» я написала в 5 лет во время тихого часа в детском саду. В нем не было смысла, но была рифма, и я ей очень гордилась. Ну, а потом пошло-поехало: весь мой юношеский пыл и пафос выливался в стихотворные строки, и не было ничего круче, чем обмениваться стихами с друзьями по переписке из других городов (несколько лет спустя один из этих друзей опубликовал свой первый сборник, и в него вошло стихотворение, посвященное мне: я чувствовала себя буквально одной из пушкинских барышень!). Когда мне надоедало делать уроки, я садилась на кресло в комнате родителей, доставала любую книжку стихов из шкафа и начинала декламировать вслух. По-моему, читать стихи про себя – это как танцевать только в воображении.

Уже тогда, в старшей школе, я влюбилась в Гумилева. Мне нравился его простой, ясный и округлый слог, вызывавший буквально тактильные ощущения: слова его стихов перекатывались как камушки, омываемые прибрежной волной. Я не выпускала из рук маленький томик с подборкой его поэзии, и многое выучила наизусть; эта книжка уехала со мной в Москву и одной из первых переехала и в Италию. Я смотрю теперь на ее потертую теперь обложку с аккуратным пятном от капнувшего из бокала вина – и путешествую во времени.

На первом курсе университета занятия по-русскому у нас вел весьма экстравагантный преподаватель, которого я вспоминаю с глубокой, теперь уже нестуденческой, нежностью и благодарностью. Однажды он дал нам задание написать в классе по памяти свое любимое стихотворение или строчку из него, и я, не задумавшись, воспроизвела на листке «Мои читатели». Он долго и довольно забавно пытался выяснить окольными путями, знаю ли я автора, и я почти рассмеялась ему в лицо, когда поняла, что он подозревает меня в подобном невежестве. Гумилеву я обязана «пятеркой» на первом курсе, потому что правила русского языка я учить не любила (слышали бы сейчас меня мои студенты) и на экзамене не блеснула.

На последнем же курсе я стала метаться от одного научного руководителя к другому и чуть ли не каждое утро просыпалась с новой темой для диплома, пока наконец не успокоилась, неожиданно остановившись на Гумилеве. Я знала, что не стану литературоведом и что завкафедрой вряд ли одобрит мои неумелые опыты исследования биографии поэта, но я решила вернуть поэзию в свою жизнь, в которой было уже так много всего, что стихов становилось все меньше и меньше.

Гумилев для меня – воплощение поэзии жизни. Он не из тех, кто сидит за столиком кафе и записывает томные строки:

«Но когда вокруг свищут пули,
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать что надо».

Прожить жизнь смело и поэтично: именно этот императив я всегда остро чувствовала и ценила в Гумилеве.

И все-таки после переезда в Италию это случилось: поэзия ушла. Когда ты переезжаешь в новую страну и с бешеным энтузиазмом бросаешься на новый язык, твое родное наречие вдруг скукоживается внутри тебя, стараясь сделаться незаметным и не мешать процессу. В какой-то момент ты с ужасом обнаруживаешь, что не можешь быстро вспомнить нужные слова или используешь неимоверно корявые обороты. Постепенно, пока новый язык становится все крепче и вырабатываются новые автоматизмы, родной возвращается в прежнее состояние. Но за всеми этими языковыми приключениями, которыми чаще всего не ограничивается переезд, у тебя вряд ли находится время перечитывать любимые стихи.
Воспринимать же поэзию на иностранном надолго остается утопией. Ее можно читать и анализировать (мне повезло заниматься этим в итальянском универе), но она не звучит на языке и в сердце.

Недавно, готовясь к экзамену по французскому, я изучала сборник статей, посвященных билингвизму. В одной из них описывались случаи незавершенного билингвизма, в которых человек толком не прикреплен ни к одному из языков, часто смешивает их и нисколько за счет этого не обогащается: более того, «якорный» язык очень много теряет, уступая место языку «техническому», нужному для среды. В другой, наоборот, речь шла об «идеальном билингвизме»: не том, в котором ты можешь перескакивать с одного языка на другой, а том, в котором «эмоциональная» сторона чужого языка начинает обогащать родной, вдохновляя его своими средствами выражения на новые, неожиданные, смелые ассоциации.

Думаю, все мы согласимся, что именно эмоция, чувство – это и есть высшая степень познания чего бы то ни было. Когда знание отзывается не только в твоей голове, но пускает корни до сердца. Когда знание перестает ограничиваться полезностью – оно становится частью восприятия красоты мира. Как мои любимые древние оливы, которым причудливый ствол не нужен для плодородия, но именно в нем – вся красота их длиннейшего жизненного пути, их личных сражений и преодолений.

poesie

И да, с недавних пор я начала читать поэзию по-итальянски, открыв для себя новые стороны уже знакомых поэтов, и совершенно неожиданно для себя перевела на итальянский «Моих читателей», сражаясь с нахлынувшими эмоциями…

«Как только узнал я, что существую,
И что могу продолжать жить и дальше,
Я испугался этого и всей жизни,
Я пожелал, чтобы меня не видели,
Чтобы никто не знал о моем существовании.
Я сделался худым и бледным, я исчез,
Я не хотел говорить, чтобы никому не позволить
Узнать мой голос,
Я не хотел видеть, чтобы и меня
Не видели. Я ходил прижимаясь
К стенам, как тень,
Ускользающая прочь».

Это – из Неруды, которого я полюбила именно на итальянском (в русском переводе «Робости» мои любимые места этого стихотворения стерты). «Чтобы никто не узнал мой голос» – эти слова заставили меня остолбенеть, стоило мне прочесть их. Кажется, это именно то, что случается, когда уходит из жизни поэзия. Кажется, именно она и возвращает тебе твой голос – тот самый внутренний голос, которым ты иногда говоришь тихое «спасибо», когда в жизни случается что-то чудесное.

Questa voce è stata pubblicata in Senza categoria. Contrassegna il permalink.

Rispondi

Inserisci i tuoi dati qui sotto o clicca su un'icona per effettuare l'accesso:

Logo WordPress.com

Stai commentando usando il tuo account WordPress.com. Chiudi sessione /  Modifica )

Google+ photo

Stai commentando usando il tuo account Google+. Chiudi sessione /  Modifica )

Foto Twitter

Stai commentando usando il tuo account Twitter. Chiudi sessione /  Modifica )

Foto di Facebook

Stai commentando usando il tuo account Facebook. Chiudi sessione /  Modifica )

Connessione a %s...